Сергей Летов: Я занимаюсь музыкой для людей, для которых искусство – это метод познания мира

Интервью   05 мая 2015    
Сергей Летов: Я занимаюсь музыкой для людей, для которых искусство – это метод познания мира

Это интервью состоялось еще в конце января. И, несмотря на то, что прошло много времени, оно может быть актуальным долгие годы. Мы успели затронуть всего 3 темы, но интервью получилось объемным и интересным. Сергей Федорович – потрясающий рассказчик. Он вплел в этот разговор несколько забавных случаев из своей жизни, причем не только творческой, но и личной. Концерт Сергея Летова, саксофониста, импровизатора, одного из самых необычных музыкантов современности состоялся в Оренбурге благодаря промо-группе «Зазеркалье».

Сергей Летов, будучи родным братом Егора Летова («Гражданская Оборона»), много работал с такими группами и музыкантами, как певица Валентина Пономарева, Сергей Курёхин и Поп-Механика, Олег Гаркуша, группы «ДК», «ДДТ», Три«О».

Летов писал музыку к фильмам и снимался в кино, появлялся в передачах на радио и телевидении. Автор музыки к спектаклям Театра на Таганке, МХАТа и др. театров в Москве, Италии, Австрии.

Сергей Летов часто выступает на сцене один. Он играет на саксофонах (сопрано, тенор, баритон), бас-кларнете, флейтах (в том числе на флейте пикколо и альтовой), этнических деревянных духовых инструментах, электронных духовых MIDI- контроллерах и инструментах собственного изобретения. Вот и в оренбургском концерте, который состоялся 30 января в пабе «Печеное колено», ему «помогали» синтезаторы и секвенсоры.

Перед концертом музыкант дал нашему проекту событий эксклюзивное интервью, в котором мы поговорили о театре, немом кино и авангардной музыке. Летов начал интервью с рассказа о том, что с нашего города у него начался большой тур по России. Он планировал дать концерты в 20 городах России - от Оренбурга до Владивостока.

Про немое кино

- В этом концертном туре у Вас один из проектов - с немым кино. Что это за проект? Что для Вас вообще работать с немым кино?

- С немым кино я начал работать в конце 90-х годов по инициативе Гете-института (института немецкой культуры). В 1997 году все прогрессивное человечество отмечало 100-летие со дня создания «Прибытия поезда», первого фильма братьев Люмьер. А Германия за полгода до этого стала отмечать 100-летие со дня рождения первого протофильма братьев Складановских. Эти два немецких еврея сняли свой фильм на 6 месяцев раньше, чем братья Люмьер, но были не такими шустрыми, - у них и аппарат был очень неповоротливый, и не было сюжета. Это были фрагменты: поединок кенгуру и боксера, девушка, танцующая с покрывалом, русские балалаечники в берлинском парке. В общем, это были маленькие сюжетики, и я сделал программу, отталкиваясь от них.

Потом моему ди-джею Алексею Борисову Гете-институт предложил озвучивать фильм «Фауст» Фридриха Мурнау к совместному юбилею Гете (250 лет) и Пушкина (200 лет). Борисов привлек к этому проекту меня, и мы стали ездить показывать этот фильм везде на фестивалях немого кино – в Екатеринбурге, в Перми.

Позднее я стал все больше и больше озвучивать немые фильмы. В 2010 году, когда Д.А. Медведев был президентом, я получил президентский грант на мою программу «Немое кино – живая музыка». В Лондоне озвучивал дореволюционный мультфильм о насекомых «Месть кинематографического оператора». Озвучивал «Фауста» в Берлине и в Гамбурге. Играл музыкальное сопровождение в Берлине к «Аэлите» Протазанова. То есть, стал озвучивать немые фильмы не только в нашей стране, но и за рубежом. У меня сейчас в работе русские, немецкие, советские фильмы и один японский.

В последнее время меня часто приглашают озвучивать фильмы Дзиги Вертова – это русское авангардное кино. В Москве при еврейском музее был центр авангарда, но сейчас они ютятся в какой-то районной библиотеке, и мы продолжаем заниматься озвучиванием фильмов. У меня этому целая страничка в интернете посвящена, это интересный проект.

Как правило, фильм я озвучиваю с помощником, потому что одному заниматься всем одновременно очень сложно. На компьютере я оперирую записанными звуками, разными семплами, которыми оперирую посредством миди-контроллеров. Но мне еще необходим некий элемент непредсказуемости – солист, который бы играл что-то такое неожиданное, создавая между мной, моим замыслом и реальностью некий зазор. Но одному приходится делать все. А вдруг что-то заело, заклинило, зависло, как же быть дальше?

Фильм «Одиннадцатый» Дзиги Вертова в Сургуте я буду показывать один. Я показываю в одиночку всего два фильма – «Одиннадцатый» и немецко-австрийский фильм «Сокровище» Г.В. Пабста 1922-го года, фильм про поиск кладоискателей.

- Немые фильмы, о которых Вы говорите - это большие, полуторачасовые фильмы? Или это короткометражки?

- Раньше метраж был около часа. А постепенно они стали увеличиваться. 10 минут – это часть, бобина. Раньше большие фильмы нельзя было снимать, потому что бобина очень тяжелая. Например, фильм «Фауст» - это уже 45 кг пленки, а это 90 минут. В той версии, которая у нас была. Когда мы приехали в Германию показывать фильм, и там поставили DVD, а он - 119 минут. У нас столько музыки нет. Пленка горит, и ее склеивают, и постепенно фильм становится все короче и короче, особенно трофейный, вывезенный нашими солдатами из Германии. И так постепенно они укорачивались.

В настоящий момент мой основной проект сольный в кино - это фильм Дзиги Вертова. Мне очень нравятся наши дореволюционные и советские немые фильмы. Наверное, сейчас это то, чем я хотел бы заниматься, это мне интересно. И предложения есть. Я периодически озвучиваю то один, то другой немой фильм в разных городах.

Про театр

- Вы еще с театром много работаете. Отличается ли работа в театре от работы с немым кино? В чем принципиальное отличие?

- К сожалению, с театром я сейчас работаю не так много. Была эпоха (80-е и особенно начало 90-х), когда в хороших театрах вся музыка была оригинальная. В советское время спектакли шли более двух часов, а с середины 90-х театры все больше норовят сократить спектакли до полутора часов. Это связано с высоким уровнем преступности в нашей стране, потому что людям страшно ночью возвращаться по темноте. По крайней мере, в 90-х в Москве Юрий Петрович Любимов говорил мне, что вечером после девяти часов вечера человеку боязно возвращаться домой. Как бы там деньги не отобрали, не пришибли. Поэтому надо спектакли сокращать до полутора часов. Правда, иногда буфет в театре хочет, чтобы был перерыв, ведь им нужно что-то продать.

Как правило, современному зрителю тяжело высиживать очень большие спектакли. Пятиактных, как во времена Шекспира, сейчас уже не бывает. Но если и бывает, то это «авангард». И, к сожалению, по большей части, в спектаклях музыка не оригинальная играется, а подбирается - берет режиссер компакт-диск… Зачем кому-то что-то платить? Собрал, надергал чего-нибудь, смонтировал - и вперед. Техника позволяет. Редко когда играет живой музыкант, очень редко.

- Вы сотрудничаете как живой музыкант или вы пишете музыку, которая исполняется? Или просто включается ваша музыка?

- Бывало по-разному. До нынешнего времени дожили два спектакля с моим участием. Или три (просто один из них находится в подвешенном состоянии). Регулярно каждый месяц я играю спектакль «ENTRE NOUS» («Между нами»). Это спектакль французского режиссера Кристофа Фётрийе, который поставил 14 маленьких сценок из Хармса, Ионеско, Валера Новарина, французских фарсов, где муж бьет жену дубинкой, и Петрушки, где Петрушка убивает немца палкой. 14 фрагментов, из которых он создал спектакль. В нем играют 5 актеров. Для меня на сцене нет места, и я сижу на чердаке и вместе с барабанщиком в отверстия над головами зрителей играю музыку, соответствующую ситуации.

В принципе, построение музыки напоминает драматургию пекинской оперы, то есть традиционной китайской драмы. В момент выхода актера я должен своими звуками показать, кто вышел, зачем, какая у него роль, и что сейчас будет. Когда муж с женой дерутся дубинками, мы каждый удар поролоновой дубинки озвучиваем хлопушкой. Получается звук, знаете, как в гонконгских фильмах, когда Джеки Чан дерется, он бьет кого-нибудь по лицу, и раздается хлопок деревянной хлопушки. Такие вот одинаковые совершенно – чпок, чпок, чпок. Это несколько комично и производит эффект отстранения. Современный Восток, который переносится в средневековый театр.

Есть еще два спектакля, в которых я сейчас не играю, но они находятся в репертуаре. Один из них – это «Марат и маркиз де Сад». Это спектакль, который поставил Юрий Петрович Любимов в 1996 году. Это, наверно, мой самый большой успех в жизни. С этим спектаклем, к которому я написал живую музыку, театр объездил все – Авиньон, США, Япония, Корея, Гонконг, Италия, Венгрия и большинство европейских стран. Это большой успех. Даже после ухода Любимова из театра спектакль жил.

«Марат и маркиз де Сад» - это спектакль о Великой Французской революции. На протяжении 16 или 17 лет главную роль маркиза де Сада играл Валерий Сергеевич Золотухин. После его смерти спектакль, конечно, во многом потерял, и мы его не играем, по-моему, уже год. Но зимой прошлого года замечательный актер театра и поэт Влад Маленко поставил юбилейный спектакль «Таганский фронт», посвященный истории Театра на Таганке, и пригласил меня играть в нем самого себя.

Я там появляюсь в большом светлом балахоне с красным таганским квадратом на груди и играю не только на саксофоне, но и на электронных духовых. Это первая попытка внести электронный духовой инструмент в театр. По крайней мере, я не видел у нас, чтобы в театре играли на электронных духовых инструментах. Я использую там возможности радио, то есть я играю на этих инструментах беспроводным образом - звуки передаются по радиомикрофонам. Это довольно необычная техника.

Но, к сожалению, театр закрыли летом на ремонт, и мы сейчас не играем. Вернее, играются спектакли с несложной сценографией в Домах культуры. А в «Таганском фронте» очень сложная машинерия. Это спектакль-перформанс, гротеск, в котором огромный мост выезжает, опускается, поднимается, появляется маска, изо рта которой льется вода. Там много разных технических сложностей, которые сцена Дома культуры, даже богатого московского, не может выполнить.

Мы показали его на гастролях в Крыму в сентябре-октябре, и с октября я играю пока только в театре «Человек» спектакль «ENTRE NOUS».

Чем отличается работа музыканта в театре от кино?

Тут приходится взаимодействовать с актерами. Актеры – это живые люди. Они могут играть то быстрее, то медленнее. Например, однажды на спектакле «Марат и маркиз де Сад» актриса Ирина Линдт предупредила актеров: «Не могли бы вы играть побыстрее, потому что мне сегодня вечером нужно на вечер памяти жертв Норд-Оста». И мы сыграли спектакль в полтора раза быстрее. На самом деле актеры начинали шутить друг над другом и произносить невероятные скороговорки. Возникло соревнование, кто быстрее. В результате спектакль только начался и очень быстро закончился.

Бывает, актер совершает ошибку и вместо одной реплики произносит другую, после которой спектакль идет к финалу. Он недавно введен в эту роль, и вместо одной фразы говорит другую. А дальше все автоматически – остальные-то отвечают. Так и пропустили середину спектакля.

- Зрители не заметили?

- Зрители «не заметили потери бойца». Мы и сами переглядывались между собой. А что мы можем на ходу сделать? Все логично и идет одно за другим. В спектаклях бывает много неожиданностей. Всякое происходит, поэтому живой музыкант в отличие от фонограммы очень полезен, он может подстроиться.

- В ритме, в общем, сыграть.

- Да, сымпровизировать. А фонограмма импровизировать не может. Там другое – проблема пьющих звукорежиссеров. Уронил стакан на пульт, что-то налил, потом включил громко и ушел в другую комнату. А актеры кричат: «Сделай потише – нас не слышно!». Такое я наблюдал в Театре на Таганке на спектакле «Мастер и Маргарита».

- Это позор был?

- Да, бывали разные позоры. Однажды один выдающийся актер очень сильно напился, забыл весь текст. Он на сцене держал в руках рукопись и подглядывал в текст, потому что не твердо его знал. Ноги заплелись, рукопись упала, разлетелась. Актрисы начали подсказывать. А он им говорит: «Не подсказывайте. Я все сам знаю. Что вы мне подсказываете?». Бывает такое, что не хочется на поклон выходить.

А вообще театр – это интересно. Я довольно много принимаю участие в танцевальных спектаклях. Раньше - в советское время – я играл в театре импровизации Киселева. До тех пор, пока этот театр не остался в Канаде после гастролей. Невозвращенцы.

- В смысле, их не пустили или они сами решили там остаться?

- Некоторые вернулись, а режиссер, прима и кто-то еще остались там жить. Я пошел тогда с горя в театр Анатолия Васильева, проработал там несколько лет. Мы играли «Идиот» Достоевского. Спектакль, в котором играла замечательная, недавно умершая актриса Лариса Белогурова. А еще там играл известный в нашем кино карлик Валера Светлов.

Потом был интересный театральный проект в Австрии – пьеса Владимира Сорокина «Hochzeitsreise» («Свадебное путешествие»). Я написал к ней музыку и играл ее на премьере в Австрии в театре «Ам Заумаркт».

Ну, и самый радикальный мой театральный опыт в жизни – это работа в Центре экспериментального театра в Риме. Поначалу я играл в пьесе «Алкеста» Еврипида, с которой путешествовал на микроавтобусе по 36 городам Италии. Играл, в том числе, на открытых античных сценах на Сицилии и неподалеку от Рима. И не только на итальянских сценах, но и в театре самнитов. (Это конкурирующий с римлянами народ, который римляне истребили. У них тоже когда-то был свой театр).

Яркая работа у меня была с иранским режиссером Резой Керадманом в Риме с английским хореографом и итальянской танцовщицей, в то время моей подругой. Мы играли спектакль по «Шах-наме» - «Битва Рустама и Исфендияра» на персидском языке. Я играл на дудуке, как восточный музыкант.

- Как Вам удается перевоплощаться в таких разных пьесах и жанрах?

- Это очень интересно. Быстро учишь язык. Надо играть по репликам, а реплики на итальянском языке. Я в итоге выучил итальянский и заучил часть пьесы наизусть. (Тут Летов продекламировал фрагмент пьесы на итальянском языке).

Актриса, играющая Алкесту, впоследствии стала депутатом итальянского парламента, и из своей биографии вымарала этот эпизод, что она со мною вместе путешествовала. Теперь она член европарламента. У нее огромная страница на Википедии на итальянском языке. Она представитель правящей партии. И этого спектакля нет в ее биографии. И я недавно в журнале «Дружба народов» все-таки об этом написал в статье, посвященной Италии. Элизабетта Гардини, бывшая ведущая конкурса в Сан-Ремо, невероятная красавица. Когда я бывал в Америке в итальянской пиццерии и спрашивают американцы: «Откуда ты так хорошо говоришь по-итальянски?» «Я работал вместе с Гардини». «Та самая Гардини?»

- Интересная у Вас жизнь!

- Так и должно быть.

Про фри-джаз и его сольную программу

- Вы называете себя фри-джазовым музыкантом. Но джаз традиционный, мейнстримовый – это ведь не ваша стезя.

- Традиционный – нет.

- Наверно, потому что в его основе лежат джазовые стандарты. Вам было тесно в этих структурах?

- Да немножко как-то скучно. И потом, в общем-то, это в какой-то степени вторично. Джаз - это определенная сектантская игра в определенную субкультуру. На самом деле, фри-джаз – это тоже сектантская игра, которая постепенно сложилась в определенную субкультуру. Ведь на Западе как фри-джаз возник? Как определенная форма протеста, как и панк. А я играю для зрителя очень щадящую программу. Наш слушатель живет не такой уж радостной и счастливой жизнью. Он приходит на концерт вечером после работы. Что же я ему буду добавлять какого-то протеста? Он ни в чем не виноват.

Поэтому я играю музыку красивую в моем понимании и достаточно не сложную. Стараюсь, правда, разбавлять ее разными экспрессивными элементами. Тем самым, для человека эта музыка остается в зоне приемлемости. Но, конечно, не для тех, кто считает, что если это не песня, то это не музыка. Некоторые люди считают музыкой только шансон, а все остальное – это безобразие. Какие-то симфонии…

Для людей, которые более-менее открыты, я стараюсь играть музыку, которая их не отпугнет, но в то же время добавляю в нее некоторые элементы, которые будут расширять их зону приемлемости. Постепенно, ласково к нему обращаться. Сначала это, потом вот это, и еще вот это. И я наблюдаю за реакцией зала. Если что-то очень жестко для них, и очень много людей начинает уходить, я останавливаюсь. А бывает, что четверть зала уходит. В Сыктывкаре. Там такой музыки не слышали никогда. Даже интеллигентные люди уходили – редактора журналов. Бывает, что некоторые люди никогда такого не слышали. В самых таких заповедных местах – Сыктывкар, Ухта. Там такого не бывает. По радио такую музыку не передают. Они вообще не знают, что такое может быть. Там нужно быть осторожным.

Моя сольная программа - это не совсем радикальный эксперимент, которым я живу. Эта программа в определенной степени напоминает лекцию. Я как бы рассказываю. Она не сложная. Это не страшная программа. За это, кстати, я подвергаюсь очень жесткой критике со стороны бескомпромиссных борцов за идею. Потому что они считают, что я это делаю ради денег. «Мы вот тут боремся, боремся, и никто нас не слышит. У себя в своих подвалах. Нас приходит послушать 15-20 преданных человек. А он ездит по стране, играет это безобразие, и ему не стыдно». Вот такая есть точка зрения. Всем нельзя угодить.

- Это точно. А как Вы считаете, что человеку дает интеллектуальная музыка, авангард? Он расширяет горизонты?

- Это зависит от того, как человек относится к музыке. Если он страшно устает после работы (перекладывает бумажки с места на место, и все в начальстве на него орут, что он не туда эту бумажку принес), то, конечно, он приходит и хочет забыться. Он включает американское кино: там бегают люди, махают пистолетами, проститутка и отставной полицейский спасают мир, как правило. Что им еще остается делать? Для них, конечно, эта музыка не нужна. Я музыкой занимаюсь для людей, для которых искусство – это метод познания мира. Для которых вот это всё скучно, вторично. Всё эрзац, всё неподлинное, всё оттиски, копии для внутреннего употребления. Такой своеобразный ресторан, где играют кавера. Печально, но в каком-то смысле эта музыка для немногих. Но на самом деле она для многих. Если изменится социально-экономическое положение в стране, эта музыка будет для многих.

На самом деле, за хорошую серьезную музыку не столько музыканты ответственны, сколько публика, общество. Нужно людям хорошее, интересное, яркое, и артисты неизбежно на это идут. И у нас возникает тот расцвет, который был в 80-е годы. Общество устало, его мягко говоря, обманули, и оно не верит больше этим властителям дум, и оно хочет только «Ксюша – юбочка из плюша». И музыкант, естественно... Что он, будет впихивать в уши то, чего не хотят? Это процесс взаимный – артист и публика, и они должны друг другу помогать.

- Вам пишут поклонники в социальных сетях?

- Разное пишут, поэтому я во Вконтакте запретил себя комментировать. В Фейсбуке я достаточно придирчиво отношусь к подбору друзей – у меня их меньше в 2 раза, чем во Вконтакте. Если эта критика конструктивная, то я понимаю, о чем это. А если критика вызвана какими-то другими вещами, то я просто баню этого человека. В жизни очень мало времени, и масса всяких неприятных вещей. Позволять еще, чтобы какой-нибудь тролль развлекался, у меня и без этого всяких проблем хватает!

Конечно, после концертов люди пишут, присылают фотографии и записи. Хотя есть люди, которые недовольны тем, что я делаю.

- Вы спокойно относитесь к критике?

- Ну, да, нельзя же всем угодить. Они вот русским роком занимаются, а я - какой-то непонятной импровизацией. Однажды мне написали, что я пытаюсь «скрыть собственную бездарность за импровизациями вместо того, чтобы песни играть» (смеется).

Интервью провела Юлия Александрова

Поделитесь с друзьями, коллегами и всеми, кому это интересно:
Календарь арт-событий
Декабрь 2017
Пн
Вт
Ср
Чт
Пт
Сб
Вс
 
 
 
 
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31